разбор по кубикам
Матери политических заключённых
Помните — в детском саду делали к 8 марта открытки мамам? С тех пор мы выросли и стали писать про женщин в борьбе и подвергающихся насилию женщин, но сегодня хотим поговорить опять о матерях. В России сейчас многие сотни человек сидят в тюрьмах и колониях по политическим мотивам. Только в списке «Мемориала» на сегодня 465 человек в заключении и ещё 400 преследуются без лишения свободы, а многие ещё и не попали в этот список. У каждого и каждой из этого списка есть родные и близкие.

И сегодня мы публикуем отрывок, посвящённый матерям политзаключённых из книги Александры Крыленковой, которая планируется к выходу в середине текущего года.
Помните — в детском саду делали к 8 марта открытки мамам? С тех пор мы выросли и стали писать про женщин в борьбе и подвергающихся насилию женщин, но сегодня хотим поговорить опять о матерях. В России сейчас многие сотни человек сидят в тюрьмах и колониях по политическим мотивам. Только в списке «Мемориала» на сегодня 465 человек в заключении и ещё 400 преследуются без лишения свободы, а многие ещё и не попали в этот список. У каждого и каждой из этого списка есть родные и близкие.

И сегодня мы публикуем отрывок, посвящённый матерям политзаключённых из книги Александры Крыленковой, которая планируется к выходу в середине текущего года.
Материнская боль

Почему-то про отношения с родителями и их роль в судьбе заключённых оппозиционеров, диссидентов и революционеров говорят и пишут очень мало. Ну, разве что кроме Горького.

Есть много воспоминаний о женах декабристов или соратницах в революции, а про матерей намного меньше даже в мемуаристике. Меня жизнь сталкивает каждый день с матерями и отцами, которые узнали о наличии политических репрессий самым страшным способом из возможных — путём ареста их детей: матери девушек из дела «Нового величия», родители молодых людей из дела «Сети», родные арестантов «московского дела», мама Азата Мифтахова, родители Егора Метлина и Сергея Рыжова, а также сотни матерей мусульман, осуждённых по обвинению в участии в «Хизб ут-Тахрир».

В 2019 году прошла встреча матерей, на которой они по очереди рассказывали об обысках у них в домах. Например, мать Александра Шестуна, бывшего главы Серпуховского района Московской области, или мамы из глубинки Башкирии. Это была концентрированная боль. Чистая, незамутнённая.

На семинаре по организации общественных кампаний есть упражнение: определить, какую эмоцию в обществе вызывает та проблема, ради решения которой затевается кампания. Есть только одно условие: эта эмоция должна быть конструктивна и побуждать к действию. Горе матерей парализует — оно не даёт двигаться, думать, искать выходы. Потому что какой бы выход ни был — он болезненный. Он принесёт ещё больше боли.

В советских лагерях

Советский диссидент Анатолий Марченко погиб в результате голодовки, требуя освободить всех политических заключённых. Это был его шестой срок и бог знает какая голодовка по счёту. Он был, наверное, самым последовательным и упрямым человеком послесталинского сопротивления. Такая смесь Сергея Мохнаткина и Олега Сенцова наших дней.

Когда мама приехала к нему в лагерь во время ещё второго срока, он запретил ей приезжать снова: «Свидание кончилось, мы простились. Я был рад встрече, просто счастлив, я как будто оттаял за эти три дня после всех лет одиночества. Но я не хотел, чтобы мама приезжала ко мне ещё. До конца срока остаётся ещё три года — лучше потерпим как-нибудь это время, чем ей мучиться в дороге, мучиться здесь, просить, унижаться, сидеть три дня за зарешеченным окном». Наверное, сложнее было бы сопротивляться и голодать «оттаяв».

Моя мама Ирина Флиге, которая была участницей сопротивления в 1970—1980-е годы, на вопрос о родителях не сразу, но ответила:
Материнская боль

Почему-то про отношения с родителями и их роль в судьбе заключённых оппозиционеров, диссидентов и революционеров говорят и пишут очень мало. Ну, разве что кроме Горького.

Есть много воспоминаний о женах декабристов или соратницах в революции, а про матерей намного меньше даже в мемуаристике. Меня жизнь сталкивает каждый день с матерями и отцами, которые узнали о наличии политических репрессий самым страшным способом из возможных — путём ареста их детей: матери девушек из дела «Нового величия», родители молодых людей из дела «Сети», родные арестантов «московского дела», мама Азата Мифтахова, родители Егора Метлина и Сергея Рыжова, а также сотни матерей мусульман, осуждённых по обвинению в участии в «Хизб ут-Тахрир».

В 2019 году прошла встреча матерей, на которой они по очереди рассказывали об обысках у них в домах. Например, мать Александра Шестуна, бывшего главы Серпуховского района Московской области, или мамы из глубинки Башкирии. Это была концентрированная боль. Чистая, незамутнённая.

На семинаре по организации общественных кампаний есть упражнение: определить, какую эмоцию в обществе вызывает та проблема, ради решения которой затевается кампания. Есть только одно условие: эта эмоция должна быть конструктивна и побуждать к действию. Горе матерей парализует — оно не даёт двигаться, думать, искать выходы. Потому что какой бы выход ни был — он болезненный. Он принесёт ещё больше боли.

В советских лагерях

Советский диссидент Анатолий Марченко погиб в результате голодовки, требуя освободить всех политических заключённых. Это был его шестой срок и бог знает какая голодовка по счёту. Он был, наверное, самым последовательным и упрямым человеком послесталинского сопротивления. Такая смесь Сергея Мохнаткина и Олега Сенцова наших дней.

Когда мама приехала к нему в лагерь во время ещё второго срока, он запретил ей приезжать снова: «Свидание кончилось, мы простились. Я был рад встрече, просто счастлив, я как будто оттаял за эти три дня после всех лет одиночества. Но я не хотел, чтобы мама приезжала ко мне ещё. До конца срока остаётся ещё три года — лучше потерпим как-нибудь это время, чем ей мучиться в дороге, мучиться здесь, просить, унижаться, сидеть три дня за зарешеченным окном». Наверное, сложнее было бы сопротивляться и голодать «оттаяв».

Моя мама Ирина Флиге, которая была участницей сопротивления в 1970—1980-е годы, на вопрос о родителях не сразу, но ответила:
«Мы считали родителей частью советской власти. Можно говорить о том, что это кризис поколений. Можно рассуждать о том, что в нашем детстве представители советской власти — это родители, мы ни о чём этом не рассуждали». Очевидно, что такой подход тоже помогал не отвечать на вопрос: «Что будет с моими родителями, если меня арестуют»
«Мы считали родителей частью советской власти. Можно говорить о том, что это кризис поколений. Можно рассуждать о том, что в нашем детстве представители советской власти — это родители, мы ни о чём этом не рассуждали». Очевидно, что такой подход тоже помогал не отвечать на вопрос: «Что будет с моими родителями, если меня арестуют»
Уровень боли можно заметить по цитате из текста участницы молодёжной антисталинской организации Майи Улановской, чьих родителей арестовали в конце 1940-х:
Уровень боли можно заметить по цитате из текста участницы молодёжной антисталинской организации Майи Улановской, чьих родителей арестовали в конце 1940-х:
Письма, которые я получала от родителей из лагеря, разрывали сердце. Мать бодро писала с Воркуты о красоте северного сияния, о том, как ей повезло, что она сломала ногу и лежит в стационаре. Отец с рудника в Джезказгане в Казахстане писал тоже слишком бодрые письма. Невыносимо было их читать, и хотелось быть там, где они. А иногда, страшно признаться, хотелось забыть об их существовании».
Письма, которые я получала от родителей из лагеря, разрывали сердце. Мать бодро писала с Воркуты о красоте северного сияния, о том, как ей повезло, что она сломала ногу и лежит в стационаре. Отец с рудника в Джезказгане в Казахстане писал тоже слишком бодрые письма. Невыносимо было их читать, и хотелось быть там, где они. А иногда, страшно признаться, хотелось забыть об их существовании».
Общая мечта

Мамы сегодняшних политзеков, так же как их предшественницы — разные. Нет такой социальной группы. У них нет никаких специальных характеристик. Их не объединяет ничего, кроме общей беды и одной общей мечты — что что-нибудь изменится и завтра дети будут дома. Как бы это цинично ни звучало, им нет никакого дела до того, во что верят или верили их дети. Они не должны разбираться в наших убеждениях и чем мы хотим жертвовать. Это наш выбор. А выбор матерей — защищать своих детей.

Надежда Сидорова — мама Яна Сидорова, приговорённого к 4 годам колонии по обвинению в покушении на массовые беспорядки в Ростове-на-Дону. Она посвящала прежде свою жизнь семье, а больше её ничего не интересовало. И тут арестовывают сына. Она рассказывала, как впервые оказалась в кабинете следователя: «Обижают самое дорогое, детёныша. Всё вот. У меня не то, что злость — у меня ярость была».

Надя в одиночку раскрутила поддержку по делу, сделала его известным на всю страну, научилась общаться с журналистами, познакомилась с правозащитниками. И теперь помогает другим детям и их родителям.
Общая мечта

Мамы сегодняшних политзеков, так же как их предшественницы — разные. Нет такой социальной группы. У них нет никаких специальных характеристик. Их не объединяет ничего, кроме общей беды и одной общей мечты — что что-нибудь изменится и завтра дети будут дома. Как бы это цинично ни звучало, им нет никакого дела до того, во что верят или верили их дети. Они не должны разбираться в наших убеждениях и чем мы хотим жертвовать. Это наш выбор. А выбор матерей — защищать своих детей.

Надежда Сидорова — мама Яна Сидорова, приговорённого к 4 годам колонии по обвинению в покушении на массовые беспорядки в Ростове-на-Дону. Она посвящала прежде свою жизнь семье, а больше её ничего не интересовало. И тут арестовывают сына. Она рассказывала, как впервые оказалась в кабинете следователя: «Обижают самое дорогое, детёныша. Всё вот. У меня не то, что злость — у меня ярость была».

Надя в одиночку раскрутила поддержку по делу, сделала его известным на всю страну, научилась общаться с журналистами, познакомилась с правозащитниками. И теперь помогает другим детям и их родителям.
"Я не могла двинуться, как будто ватный мешок, как парализовало"

Для книги я взяла десятки интервью с родителями, и каждое из них начиналось с просьбы вспомнить, как родители узнали, что ребёнка арестовали. Это не авторские слова. Это просто хор:
— У меня таких мыслей: что за что-то задержали, за что-то плохое, что это на долгие какие-то годы, на какие-то месяцы даже — в уме не было. Думала: может, схулиганил что-то, может что-то не то сделал;
— У меня просто мысли не было, почему, за что, как вообще такое может быть. Второй сын мне говорит: «Мам, ну ты там не расстраивайся. Многих задерживают. Подержат и отпускают»;
— Я не могла двинуться, как будто ватный мешок, как парализовало. Я не могла ни встать с кровати, не могла пить ни чай, ни кофе — ничего. Я просто сидела и постоянно смотрела в телефон;
— Мысли вообще, честно говоря, не рождались. Просто не рождались. Мы вообще не понимали: ну где Дима и где терроризм. Какие теракты? Какой-то бред. Мы-то просто, как ненормальные люди реально думали, что разберутся и отпустят.

Возвращать родителей в тот день, когда они впервые услышали про арест, страшно и больно. На что похожа жизнь семьи, если один из её членов в тюрьме? Как смириться с тем, что весь этот кошмар происходит в твоей жизни только потому, что политические убеждения твоего сына или дочери противоречат государственным?

Пытки

Миляуша Нурлыгаянова — мама Рината Нурлыгаянова (осуждённого по обвинению в участии в организации, признанной террористической) вошла в дело в качестве общественного защитника. О пытках сына она услышала из первых уст, записывая на диктофон:

— Его подключали к электрическому току, потом пытались раздевать, пинали сильно. Надели на швабру презерватив и стали угрожать изнасилованием. Я записывала его рассказ на диктофон. Сын говорил: «Не плачь, мама. Ты мне мешаешь». В рамках меня пытался держать.

Светлане Пчелинцевой — маме Димы Пчелинцева — о пытках сына сообщил муж со слов адвоката:

— Папа очень аккуратно говорил мне. Мне кажется, я какой-то период жизни, я просто день и ночь рыдала. От своей беспомощности и бессилия, потому что я не могу помочь сыну. Потому что я вообще ничего не могу изменить. Был такой отрезок времени, когда просто слёзы с утра до ночи. На работе, после работы…

Арест ребенка превращает жизнь всей семьи в день сурка. Всё, чем жили люди до, становится неважным. Интересы, работа, увлечения теряют смысл, а весь распорядок жизни теперь подчинён расписанию судов, свиданий и передач.

Андрея Чернова арестовали в октябре 2017 года. За это время сестра Андрея вышла замуж, сменила работу, а для Татьяны — мамы Андрея — жизнь остановилась:

— Теперь как будто психологическая преграда стоит. Хочешь порадоваться чему-то, но внутри что-то мешает. Я перестала смеяться вообще. Просто смех куда-то пропадает. Иногда забываешься на работе. Думаешь, что забыла. Но легкости нет всё равно.

Первые несколько месяцев Светлана и Татьяна вообще не имели возможности общаться с детьми. Письма не доходили, звонки в СИЗО запрещены, свиданий следователь не давал. Единственные встречи — это суды. Рассмотрение дела «Сети» проходило в Пензе, а обе мамы в Москве. На суды надо ездить за 550 км. Получалось не всегда. Светлана вспоминает:

— Я когда приехала на первый суд по продлению меры пресечения, то руки сыну всё время целовала через зарешеченное окошечко. Дима мои руки туда затащил и стал целовать. А я уже тащу его руки и целую, и вот мы с ним обмениваемся.

«Первая была мысль, что вы от меня отказались»

На этапе следствия получить свидание — это вопрос везения. По закону разрешение на свидание выдаёт следователь. Исходя из «интересов следствия». Зачастую свидания (или их отсутствие) используются в качестве давления на подследственных. Дашь показания — будет свидание, не дашь — не будет. А ещё можно попробовать убедить маму уговорить сына на сделку. Маме Ани Павликовой (фигурантки дела «Нового величия») Юлии повезло больше, чем мамам по делу «Сети». Ей дали свидание в первый же месяц.

— Первое свидание было ужас. Я понимала, что нельзя плакать, а хотелось просто реветь и реветь. Я себя держала, пыталась веселить её, что-то рассказывать про бабушку, про родственников. И она вдруг говорит: «Мам, когда в понедельник я проснулась и ко мне никто не пришёл, то первая была мысль, что вы от меня отказались и я буду тут одна и всё».

Многие сотни человек, которые живут между свиданиями, передачами и судами по продлению меры пресечения. А потом начинается суд по существу. Родные изучают доказательства, читают законы, слушают обвинения. Представить себе решения, которые ложатся на плечи родных, совершенно невозможно. Ответственность и решения кажутся неподъёмными.

Дмитрий Пчелинцев через недели после длительных и жестоких пыток и признания в результате них вины смог сообщить родным и адвокату о произошедшем с просьбой рассказать об этом в СМИ. А на следующий день к нему в камеру снова пришли. Решение о дальнейших действиях приходилось принимать родным:

— Дима нам передавал: «Боже упаси, никого мне не присылайте, меня убьют, я не могу». Но просто мы сели и уже решили, что мы-то не можем молчать. И мы вот так вопреки словам сына, в абсолютном страхе, опасаясь за его жизнь, даже не за его там какое-то состояние — за его жизнь, мы приняли решение, что нам нужно говорить вслух, нам нужны правозащитники. Это было ужасно.

Придётся смотреть в глаза

А потом в том же самом суде монотонным голосом судья зачитывает приговор. Если дело резонансное, то есть какие-то шансы. Опять на удачу. Не на право, адвокатов, доказательство и судью. А просто на удачу. По «московскому делу» суды шли «кустами» — по несколько приговоров одновременно. В коридорах ждали результатов матери разных фигурантов. В какой-то момент мама Даниила Конона, дело в отношении которого было прекращено, сказала: «И каждая из нас там понимала, что тем, чьи дети окажутся на свободе, придётся смотреть в глаза тем, чьим детям не повезёт». А по менее известным делам тем, чьим сыновьям выпало четыре года, будут смотреть в глаза тем, кому выпало 20.

Сына Миляуши Нурлыгаяновой приговорили к 24 годам лишения свободы по обвинению в участии признанной в России террористической организации «Хизб ут-Тахрир».

Сыновья Светланы Пчелинцевой и Татьяны Черновой получили по 18 и 14 лет соответственно по обвинению в участии в организации «Сеть», признанной террористической. Главные доказательства по делу получены в результате чудовищных пыток.

И нам всем, у кого дети находятся на свободе, придётся смотреть им в глаза. Татьяна Чернова закончила наш разговор так: «Верю в то, что должно что-то случиться, произойти что-то должно то ли в стране, то ли в головах людей. Должен быть, наверное, какой-то толчок, чтобы вот это всё перевернулось, отношение к людям, к политзаключённым».

Фото на обложке - ТАСС
Я не могла двинуться, как будто ватный мешок, как парализовало»

Для книги я взяла десятки интервью с родителями, и каждое из них начиналось с просьбы вспомнить, как родители узнали, что ребёнка арестовали. Это не авторские слова. Это просто хор:

— У меня таких мыслей: что за что-то задержали, за что-то плохое, что это на долгие какие-то годы, на какие-то месяцы даже — в уме не было. Думала: может, схулиганил что-то, может что-то не то сделал;

— У меня просто мысли не было, почему, за что, как вообще такое может быть. Второй сын мне говорит: «Мам, ну ты там не расстраивайся. Многих задерживают. Подержат и отпускают»;

— Я не могла двинуться, как будто ватный мешок, как парализовало. Я не могла ни встать с кровати, не могла пить ни чай, ни кофе — ничего. Я просто сидела и постоянно смотрела в телефон;

— Мысли вообще, честно говоря, не рождались. Просто не рождались. Мы вообще не понимали: ну где Дима и где терроризм. Какие теракты? Какой-то бред. Мы-то просто, как ненормальные люди реально думали, что разберутся и отпустят.

Возвращать родителей в тот день, когда они впервые услышали про арест, страшно и больно. На что похожа жизнь семьи, если один из её членов в тюрьме? Как смириться с тем, что весь этот кошмар происходит в твоей жизни только потому, что политические убеждения твоего сына или дочери противоречат государственным?

Пытки

Миляуша Нурлыгаянова — мама Рината Нурлыгаянова (осуждённого по обвинению в участии в организации, признанной террористической) вошла в дело в качестве общественного защитника. О пытках сына она услышала из первых уст, записывая на диктофон:

— Его подключали к электрическому току, потом пытались раздевать, пинали сильно. Надели на швабру презерватив и стали угрожать изнасилованием. Я записывала его рассказ на диктофон. Сын говорил: «Не плачь, мама. Ты мне мешаешь». В рамках меня пытался держать.

Светлане Пчелинцевой — маме Димы Пчелинцева — о пытках сына сообщил муж со слов адвоката:

— Папа очень аккуратно говорил мне. Мне кажется, я какой-то период жизни, я просто день и ночь рыдала. От своей беспомощности и бессилия, потому что я не могу помочь сыну. Потому что я вообще ничего не могу изменить. Был такой отрезок времени, когда просто слёзы с утра до ночи. На работе, после работы…

Арест ребенка превращает жизнь всей семьи в день сурка. Всё, чем жили люди до, становится неважным. Интересы, работа, увлечения теряют смысл, а весь распорядок жизни теперь подчинён расписанию судов, свиданий и передач.

Андрея Чернова арестовали в октябре 2017 года. За это время сестра Андрея вышла замуж, сменила работу, а для Татьяны — мамы Андрея — жизнь остановилась:

— Теперь как будто психологическая преграда стоит. Хочешь порадоваться чему-то, но внутри что-то мешает. Я перестала смеяться вообще. Просто смех куда-то пропадает. Иногда забываешься на работе. Думаешь, что забыла. Но легкости нет всё равно.

Первые несколько месяцев Светлана и Татьяна вообще не имели возможности общаться с детьми. Письма не доходили, звонки в СИЗО запрещены, свиданий следователь не давал. Единственные встречи — это суды. Рассмотрение дела «Сети» проходило в Пензе, а обе мамы в Москве. На суды надо ездить за 550 км. Получалось не всегда. Светлана вспоминает:

— Я когда приехала на первый суд по продлению меры пресечения, то руки сыну всё время целовала через зарешеченное окошечко. Дима мои руки туда затащил и стал целовать. А я уже тащу его руки и целую, и вот мы с ним обмениваемся.

«Первая была мысль, что вы от меня отказались»

На этапе следствия получить свидание — это вопрос везения. По закону разрешение на свидание выдаёт следователь. Исходя из «интересов следствия». Зачастую свидания (или их отсутствие) используются в качестве давления на подследственных. Дашь показания — будет свидание, не дашь — не будет. А ещё можно попробовать убедить маму уговорить сына на сделку. Маме Ани Павликовой (фигурантки дела «Нового величия») Юлии повезло больше, чем мамам по делу «Сети». Ей дали свидание в первый же месяц.

— Первое свидание было ужас. Я понимала, что нельзя плакать, а хотелось просто реветь и реветь. Я себя держала, пыталась веселить её, что-то рассказывать про бабушку, про родственников. И она вдруг говорит: «Мам, когда в понедельник я проснулась и ко мне никто не пришёл, то первая была мысль, что вы от меня отказались и я буду тут одна и всё».

Многие сотни человек, которые живут между свиданиями, передачами и судами по продлению меры пресечения. А потом начинается суд по существу. Родные изучают доказательства, читают законы, слушают обвинения. Представить себе решения, которые ложатся на плечи родных, совершенно невозможно. Ответственность и решения кажутся неподъёмными.

Дмитрий Пчелинцев через недели после длительных и жестоких пыток и признания в результате них вины смог сообщить родным и адвокату о произошедшем с просьбой рассказать об этом в СМИ. А на следующий день к нему в камеру снова пришли. Решение о дальнейших действиях приходилось принимать родным:

— Дима нам передавал: «Боже упаси, никого мне не присылайте, меня убьют, я не могу». Но просто мы сели и уже решили, что мы-то не можем молчать. И мы вот так вопреки словам сына, в абсолютном страхе, опасаясь за его жизнь, даже не за его там какое-то состояние — за его жизнь, мы приняли решение, что нам нужно говорить вслух, нам нужны правозащитники. Это было ужасно.

Придётся смотреть в глаза

А потом в том же самом суде монотонным голосом судья зачитывает приговор. Если дело резонансное, то есть какие-то шансы. Опять на удачу. Не на право, адвокатов, доказательство и судью. А просто на удачу. По «московскому делу» суды шли «кустами» — по несколько приговоров одновременно. В коридорах ждали результатов матери разных фигурантов. В какой-то момент мама Даниила Конона, дело в отношении которого было прекращено, сказала: «И каждая из нас там понимала, что тем, чьи дети окажутся на свободе, придётся смотреть в глаза тем, чьим детям не повезёт». А по менее известным делам тем, чьим сыновьям выпало четыре года, будут смотреть в глаза тем, кому выпало 20.

Сына Миляуши Нурлыгаяновой приговорили к 24 годам лишения свободы по обвинению в участии признанной в России террористической организации «Хизб ут-Тахрир».

Сыновья Светланы Пчелинцевой и Татьяны Черновой получили по 18 и 14 лет соответственно по обвинению в участии в организации «Сеть», признанной террористической. Главные доказательства по делу получены в результате чудовищных пыток.

И нам всем, у кого дети находятся на свободе, придётся смотреть им в глаза. Татьяна Чернова закончила наш разговор так: «Верю в то, что должно что-то случиться, произойти что-то должно то ли в стране, то ли в головах людей. Должен быть, наверное, какой-то толчок, чтобы вот это всё перевернулось, отношение к людям, к политзаключённым».

Фото на обложке - ТАСС
Мы используем куки, чтобы наш сайт не упал, а вы получали максимально комфортный опыт от него
OK
Made on
Tilda